отсутствия сознания. Ведь можно поглядеть на это иначе: десколада проявляет альтруизм, берясь за регуляцию гейялогии целой планеты. И еще — озабоченность. Львица, атакующая напавшего, чтобы защитить своих детенышей, лишь подчеркнула бы наше к ней уважение. Десколада именно это и делает: она нападает на людей, чтобы защитить то, за что сама отвечает — живую планету.
— Львица, защищающая собственных детенышей.
— Я так считаю.
— Или же бешеная собака, пожирающая наших детей?
Квара замолчала, обдумывая.
— А может, и то, и другое? Почему бы нет? Десколада пытается регулировать климат этой планеты. Но люди становятся все более опасными. Для нее именно мы являемся взбесившейся собакой. Мы выкорчевываем растения, являющиеся элементом ее системы управления; садим собственные, которые на указания десколады никак не реагируют. Из за нас некоторые pequeninos ведут себя странно, они уже не слушаются. Мы сжигаем леса в тот момент, когда десколада пытается создать их большее количество. Так что совершенно естественно, что она пытается от нас избавиться.
— И поэтому старается с нами покончить.
— Это ее привилегия! Ну когда же вы поймете, что у десколады есть свои права?
— А у нас — нет? Или же у pequeninos?
Квара вновь прервала поток слов. Никаких немедленных контраргументов. Все это давало надежду на то, что она и вправду слушает.
— А знаешь, Миро?
— Что?
— Они сделали правильно, что прислали тебя.
— Правда?
— Потому что ты не один из них.
«Это факт», — подумал Миро. "Уже никогда не буду «одним из».
— Вполне возможно, что нам не удастся договориться с десколадой. И вполне возможно, что она является искусственным творением — биологическим роботом, реализующим свою программу. Но может — и нет. Только они же не позволят мне проверить.
— Что ты сделаешь, если тебя пустят в лабораторию? — озабоченно спросил Миро.
— Не пустят, — махнула рукой Квара. — Если ты на это рассчитываешь, то, видимо, не знаешь Эли с мамой. Они посчитали, что мне доверять нельзя — и конец. Ладно. А я посчитала, что нельзя доверять им.
— Целые виды могут погибнуть из-за семейной гордыни.
— Ты и вправду так считаешь, Миро? Гордыни? Разве мною не ведет что-то более благородное?
— Наша семейка исключительно горда.
— Впрочем, совершенно не важно, что ты думаешь. Я руководствуюсь совестью, называй ее гордыней, упрямством или чем хочешь другим.
— Я тебе верю, — сказал Миро.
— Вот только верю ли я тебе, когда ты говоришь, что веришь мне? Все это ужасно запутано. — Квара повернулась к терминалу. Иди уже, Миро. Я пообещала, что подумаю над этим. И слово свое сдержу.
— Посети Садовника.
— Об этом я тоже подумаю. — Пальцы зависли над клавиатурой. — Ведь это же мой приятель, и тебе это хорошо известно. Не бессердечная же я. Конечно приду, обязательно.
— Хорошо.
Он направился к двери.
— Миро, — позвала она его.
Парень обернулся и ждал.
— Спасибо. Ты не угрожал, что эта ваша программа вломится в мои данные, если я сама не предоставлю их вам.
— Понятное дело, что такого и не будет.
— Но ты же знаешь, что Эндрю мне бы стал угрожать. Все принимают его за святого, а на самом деле он издевается над людьми, которые с ним не согласны.
— Он не грозит.
— Я сама видела.
— Он предостерегает.
— Ну извини. Разве имеется какая-то разница?
— Да, — решительно сказал Миро.
— Единственная разница между предостережением и угрозой состоит в том, кто предостерегает.
— Нет, разница в том, как человек это предостережение понимает.
— Уйди, — сказала Квара. — У меня масса работы, даже если я всего лишь размышляю. Поэтому, уходи.
Миро открыл дверь.
— Но спасибо, — прибавила сестра.
Миро закрыл дверь.
И сразу же у него в ухе запищала Джейн.
— Как вижу, ты решил не говорить